Длительный срок — с 1681 по 1695 год — Свенским монастырем (поименованным тогда Новопечерским) управлял будущий святитель Тобольский Иоанн (Максимович). Его настоятельство выпало, быть может, на самый тяжелый период в дореволюционной истории обители — когда она восстанавливалась после татарского разорения, да и ещё одновременно пыталась встроиться в рамки нового статуса «приписного» монастыря.
Отца Иоанна назначили в Свенский монастырь ещё весьма молодым иеромонахом (родился он в 1651 году). Будучи «чужаком», малороссом по происхождению и постриженником того самого Киево-Печерского монастыря, в опеку которого поступала Свенская обитель, он не мог рассчитывать найти на Брянщине теплый прием. Действительно, ему пришлось претерпеть многое, прежде чем свенские насельники перестали оказывать противодействие проводимым им мерам по укреплению иноческой жизни в разоренном монастыре.



Свою настоятельсткую деятельность будущий святитель начал с подарка — прекрасной работы Евангелия в серебряном с позолотой окладе и с золотым бордюром на всех листах. На обложке книги изображалась Свенская икона Божией Матери. Этот дар, вложенный новым настоятелем в обитель, должен был стать залогом его плодотворного и мирного пребывания здесь. Но мира не получилось. Едва отец Иоанн перевел свое внимание с возведения новой ограды и ремонта храмов на внутреннюю жизнь монастыря, как
тут же начались нестроения. Настоятель, видимо, был требователен, держался строгого Печерского устава, чем вызывал недовольство немощнейшей части братии. А прочие просто роптали на «новизну». На потерю Свенской обителью независимости, на новые порядки, даже и на то, что ризы перешивались теперь «не по-московски». «Не ндравится!» — как говаривал отец Сисой из незабвенного чеховского «Архиерея».
Своё «не ндравится» свенские монахи перекладывали в кляузы и доносы, отсылаемые в Москву. В них они жаловались, что настоятель Иоанн (Максимович) будто бы повыгнал из
монастыря всех московских священников и дьяконов и заменил их «иноземцами зарубежными... неведомыми людьми польской и черкасской породы». Что братию кормит он «скудно и несытно». Что монастырских крестьян мучит неурочной работой. Кто знает, может быть, в основании этих обвинений и лежало небольшое зерно правды, разбухшее в глазах свенских «старожилов» до громадных размеров от их собственного предвзятого отношения к отцу Иоанну. В самом деле, можно предположить, что из Киева в Брянск вместе с ним приехали некоторые другие печерские монахи. Можно предположить также и то, что трапеза в Свенском монастыре в эту пору не отличалась изобилием, — а и с чего бы ей быть изобильной, когда обитель переживала тяжелые времена? Наконец, в условиях активного ремонта и строительства, затеянного настоятелем, вполне могли требоваться лишние усилия монастырских крестьян. Но когда в 1683 году ему пришлось опровергать обвинения перед лицом Патриаршего Приказа, он сделал это с легкостью. Более того, разбирательство дела отца Иоанна в Приказе послужило даже к его выгоде — ибо явило всем его недюжинные администраторские способности. Недоброжелатели настоятеля оказались посрамлены — и удалились из Свенского монастыря. А сам настоятель продолжил свои труды по благоустроению обители. И если принял он её в разоренном состоянии, то оставил крепкой и даже зажиточной. Стремясь к увеличению доходов монастыря, он не только часто ездил в Москву за «милостыней», но и насаждал усовершенствованные приемы землепашества на монастырских землях, следил за состоянием монастырских лесов, пёкся о надлежащем содержании зданий и утвари — одним словом, был настоящий хозяин в порученных ему пределах.



В 1695 году отца Иоанна (уже архимандрита) по ходатайству архиепископа Черниговского Феодосия перевели настоятелем в Черниговский Елецкий монастырь. Он стал, таким образом, правой рукой владыки Феодосия, а после его кончины, в 1696 году, возглавил Черниговскую кафедру. Известно, что свт. Иоанн питал почтительно-сыновние чувства к владыке Феодосию (впоследствии канонизированному) и благоговел перед его памятью. Благоговение это еще более укрепилось в нем благодаря следующему обстоятельству. Будучи архиепископом Черниговским, свт. Иоанн внезапно и сильно занемог. Но в самый разгар болезни ему явился покойный святитель Феодосии и сказал: «Служи завтра — и будешь здрав». На другой день владыка Иоанн, к немалому удивлению близких лиц, уже служил в соборе литургию. После этого он, как и говорил в видении его предместник, совершенно поправился.
В Чернигове святитель Иоанн создал Коллегиум — богословское учебное заведение, унаследовавшее лучшие традиции Киево-Могилянской академии. Опыт черниговского Коллегиума оказался настолько удачен, что затем по его образцу устраивались почти все новооткрываемые семинарии в Великороссии. Делу духовного просвещения свт. Иоанн послужил еще устройством типографии в Чернигове, — а также и своими собственными сочинениями, коих до наших дней дошло немало. Самое серьезное (и известное) его творение — «Илиотропион, или Сообразование человеческой воли с Божественной». «Илиотропион» владыки Иоанна представлял собой значительно переработанный перевод одноименного произведения немецкого монаха-проповедника Иеремии Дрекселя (1581-1638), но он настолько органично вошел в круг православного чтения, что о его «иноземном происхождении» теперь мало уже кто вспоминает.



В 1711 году свт. Иоанн был назначен митрополитом Тобольским и всея Сибири. Назначение это, воспринимавшееся тогда как своего рода «почетная ссылка», было устроено, кажется, не без участия светлейшего князя Александра Меншикова. Во всяком случае, сохранилось предание, согласно которому Меншиков был оскорблен слишком независимым поведением архипастыря при освящении новой церкви, долженствовавшем состояться в черниговском имении князя. Александр Данилович якобы сам желал назначить день торжеств и написал об этом святителю Иоанну. Последний ответил в том духе, что он, являясь главой епархии, сам определяет, когда освящать тот или иной храм. Более того, после торжества он отказался от княжеского угощения (не из стремления специально досадить, конечно, а по всегдашней своей нелюбви к пышным приемам). Рассказывают, что, собираясь в дальнюю дорогу, святитель сказал: «Да, далеко мне ехать. Но князь будет еще далее меня», — предвидя последующую опалу Меншикова и его ссылку в Березов.
В Тобольск митрополит Иоанн прибыл 11 августа 1711 года. На новом месте своего служения он не переменил своих привычек и склонностей — все так же много молился, все так же скромно трапезничал, часто служил и произносил проповеди. Особенным попечением его пользовалась Тобольская славяно-латинская школа, учрежденная еще при прежнем владыке. Он выписывал для нее лучших учителей из Киева и Чернигова, доплачивая им частенько из своих собственных средств.
В сибирских городах в ту эпоху жили более тесным обществом, чем в центральных губерниях. Скудость внешних развлечений и впечатлений, чувство удаленности от «всего мира» заставляли людей сходиться ближе, и поэтому поначалу представители тобольской общественности (во главе с губернатором) были удивлены и даже обескуражены нежеланием нового архипастыря бывать «в лучших домах». Но потом святитель совершенно рассеял все неудовольствия: не бывая в гостях, он сам завел у себя ежевоскресные обеды — очень скромные по своему гастрономическому содержанию, но питательные для ума и сердца. Те, кто присутствовал на этих архиерейских трапезах, вспоминали, что беседы митрополита Иоанна всегда составляли их главное украшение.
В 1715 году, 10 июня, святитель скончался. Накануне он служил литургию, а после неё дал обед городскому духовенству и бедным жителям Тобольска (митрополит Иоанн, по отзывам современников, с деятельным сочувствием относился к нуждам своей паствы — и не только устраивал обеды для неимущих, но оказывал и более существенную помощь, стараясь при этом избежать любой благодарности). За трапезой он сам прислуживал гостям, а вечером, по обыкновению, удалился в свои покои.
На другой день, когда пришла пора открывать храм и благовестить к утрене, чередной осторожно постучался в двери его кельи, но не услышал ответа. Вскоре близ дверей, за которыми было подозрительно тихо, собралось духовенство, приехал губернатор. Решили ломать их. Войдя в комнату, увидели, что митрополит скончался, стоя на коленях перед иконами.
Ещё при жизни митрополит Иоанн почитался верующими как праведник высокой жизни. По преставлении почитание это распространилось еще шире. Многие свидетельствовали о молитвенной помощи святителя. Но эпоха не располагала к скорой канонизации тобольского архипастыря. Лишь в 1916 году он был прославлен в лике святых, причем дело не обошлось без неприятных закавык.
Первые серьезные шаги в направлении канонизации свт. Иоанна (Максимовича) предпринял епископ Евсевий, занимавший Тобольскую кафедру в 1910—12 годах. Он направил соответствующую бумагу в Синод, и там вопрос был решен положительно. Но после перевода владыки Евсевия на другую кафедру канонизация затянулась. В 1914 году началась война, и довоенные заботы отодвинулись на второй план.
В 1915 году новый тобольский владыка, епископ Варнава (Накропин), решил форсировать канонизацию. По воспоминаниям протопресвитера Георгия Шавельского, настоятеля Феодоровского собора в Царском Селе, он, в обход Святейшего Синода, отправил Николаю II телеграмму с просьбой немедленно прославить святого. Император, по свидетельству отца Георгия, ответил так: «Пропеть величание можно, прославить нельзя». Комментируя этот ответ, отец Георгий замечает, что он «заключал в себе внутреннее противоречие: величание не прославленным, не святым не поют; если нельзя прославить, почему же можно пропеть величание?»



Как бы там ни было, величание — хотя и с некоторыми предосторожностями — было пропето. И буквально через несколько дней епископа Варнаву вызвали в Петроград для объяснения перед Синодом, обер-прокурором которого был тогда А.Д. Самарин. Самарин, человек безусловно достойный и честный, не удержался от соблазна придать этому церковному делу политическую окраску. Заметим, что епископа Варнаву считали чуть ли не ставленником Григория Распутина, и обер-прокурор, справедливо опасаясь влияния последнего на церковную и общественно-политическую жизнь в стране, стремился представить «самоуправство архиерея» именно как плод его близости к Распутину.
В итоге, как вспоминает отец Георгий Шавельский, Синод принял следующее решение: «Совершенное епископом Варнавою прославление архиепископа Иоанна считать недействительным, о чем посланием уведомить паству». Но несколько лет назад Синод сам направлял царю прошение о канонизации святителя Иоанна. Естественно, что Самарин (который мог бы принести немало пользы на своем посту, если бы не вел себя столь опрометчиво) после всей этой «синодальной баталии» был уволен. Синод направил в Тобольск архиепископа Тихона (Беллавина) (будущего Патриарха), чтобы он освидетельствовал мощи свт. Иоанна. И 10 июня 1916 года канонизация совершилась «по всем правилам Церкви и без ущерба для престижа Верховной власти» (слова А.И. Спиридовича, начальника императорской дворцовой охраны). Святитель Иоанн (Максимович) стал, таким образом, последним святым, прославленным в царской России.